<html><head><title>ЗАСТОЛЬЕ ТЕНЕЙ</title></head>
<body bgcolor=white leftmargin=100 rightmargin = 50>

1
 | <a href="Table2.html">2</a>
 | <a href="Table3.html">3</a> | 
&nbsp;&nbsp; <a href="index.html">На главную</a>
<br><br>
<center>
<h2>Е. Теодор Бирман</h2>
<h1>ЗАСТОЛЬЕ ТЕНЕЙ</h1>
</center>
<br>
<font size=4>


<br>
<center>
<h2>1</h2>
</center>
<p ALIGN=JUSTIFY>

&nbsp;&nbsp; Мир живых принципиально отличен от мира иного. Горстка умерших выглядит как настоящая шайка бунтовщиков.
<br>&nbsp;&nbsp; - Хотим ирисок, – требуют они.
<br>&nbsp;&nbsp; - «Золотой ключик», – мечтательно уточняет Блинда.
<br>&nbsp;&nbsp; - Это те коричневые конфетки, что тают во рту быстрее,
чем ваши жизни? – пошутил Распорядитель Столов.
<br>&nbsp;&nbsp; Они просто захлопали глазами от такой жестокости, и в
оранжерее обиды и недоумения расцвел безутешный рев
дамы без бровей и с быстрым ртом.
«Что это со мной, в самом деле?» – устыдился Распорядитель Столов. Он удалился к себе быстро, даже не успев
покряхтеть как обычно. Там, у себя в кабинете, он, как желудочными коликами, маялся своей неудачной шуткой: выдавливал из себя кашель, намеренно громко топая, вышагивал
от стены к стене, двигал со скрипом кресло, чтобы Пирующие думали, будто он чем-то занят. Тем временем многовагонным поездом по мосту продвигалось время, требуемое
для растворения неловкости. У него в самом деле заболела
душа, отсутствием которой его попрекают на Земле и в Застолье.
<br>&nbsp;&nbsp; С этим столом, как и с другими, впрочем, нередко возникают проблемы. Распорядитель Столов багровеет до самой
шеи, когда обнаруживает вновь и вновь это глупое людское
заблуждение, будто в Застолье Теней все должно быть поиному, чем «Там». «Там» – так они называют жизнь.
<br>&nbsp;&nbsp; - Если бы здесь могло быть по-другому, – кричит он, – то и
«Там» было бы по-другому.
<br>&nbsp;&nbsp; «Что их здесь не устраивает?» – спрашивает он себя, немного успокоившись.
<br>&nbsp;&nbsp; Он хорошо знает повадки людей – они сначала устраивают переучет сокровенным желаниям в потемках своих душ,
а уж затем выдумывают философии под свои «нравится –
не нравится». «Как и я, впрочем, – хихикнул Распорядитель
Столов, – у них все от меня». И настроение его разом поднялось до совершенно безоблачного.
<br>&nbsp;&nbsp; Он часто откашливается в клетчатый платок, когда поднимается к себе наверх, умудряясь шаркать даже на лестнице,
постанывая и проклиная медицину коленных суставов.
<br>&nbsp;&nbsp; - Он просто скопище болезней, – замечает сочувственно
господин Гликсман, провожая взглядом старика.
Не все за этим столом – бывшие люди. Обстоятельства
смерти – табу в Застолье. Этот якобы запрет Распорядителя
Столов на самом деле – скорее сговор мертвых Пирующих,
вовсе не столь послушных в других вопросах и при иных обстоятельствах. Но история гибели этой троицы (матери дво
их детей, семилетней девочки и пятилетнего мальчика) не
является тайной. Они не люди, а герои за что-то ценимого
Распорядителем Столов фильма, в котором Пирующие зло
козненно усматривают элементы сатиры на его Творение и
утверждают, что «Там» фильм был забыт на другой день после его выхода на экраны, поскольку смотрели его по большей части только те, кто смотрит все подряд, а они-то как раз
и забывают тут же все, что смотрят.
<br>&nbsp;&nbsp; Фильм начинался с отвратительно жестокой сцены, в которой мужчина насилует женщину. Ее крики смешиваются с
плачем полуторагодовалой девочки в кроватке, испуганной
происходящим. В «Тамошнем» кинозале становилось в эти
первые минуты фильма неспокойно. Некоторые девушки ныряли в объятия своих спутников, пряча лица у них на груди,
даже если их торсы не отличались атлетизмом, иные, покорно ожидая, когда закончится безобразие на экране, разглядывали красную светящуюся надпись «Запасной выход».
<br>&nbsp;&nbsp; Предыстория этой тяжелой сцены вскоре прояснялась:
мужчина изнасиловал собственную жену, заведшую любовника и хотевшую уйти к нему. В зале наступало некоторое
облегчение. Преступление несколько понижалось в категории. Далее становилось ясно, что это семья инструкторов
альпинизма. Узнав о происшедшем, любовник женщины,
тоже альпинист, не проявив обычной осторожности при восхождении, сорвался со скалы и погиб. Муж женщины – в
бригаде спасателей, достающей труп из ущелья. Камера
следит за ним, когда поднимают погибшего любовника его
жены. Выражение лица альпиниста живого мало отличается от выражения лица альпиниста погибшего и от выражения лиц других кинематографических альпинистов. Оно нисколько не меняется и тогда, когда камера дважды переходит и возвращается от него к снежной выемке, в которой ни
капли крови, зато отчетливы на белом снегу желтые пятна
пролившейся мочи, нашедшей выход из ярких одежд погибшего альпиниста. Ногами спасатели сбивают снег с краев
посмертной снежной маски, желтые кляксы бледнеют и исчезают под ворохом снежинок. Блинда однажды заметила
Распорядителю Столов, что этот эпизод странным образом
напоминает ей гибель Пирата в «Саге о Форсайтах». Он
раздраженно отмахнулся.
<br>&nbsp;&nbsp; - У вас, у людей, всегда так – вы вечно чего-нибудь да прихватите вам не принадлежащего, – сердито кашляя, ответил
он и тут же едва ли не взвился, угадав ухмылки Пирующих
еще до того, как они появились на их лицах. Он подозревает,
что не кто иной, как господин Гликсман, запустил шуточку,
будто Распорядитель Столов, создавший Пирующих по образу своему и подобию, не является подлинным автором
Творения. Будто он «передрал» его у кого-то с огромным количеством «багов», которые не умеет исправить.
<br>&nbsp;&nbsp; - Познай Пирующих, – заявил господин Гликсман под хохот набитых ртов, – и ты познаешь Сотворившего их.
<br>&nbsp;&nbsp; В земном кинотеатре на этой стадии фильма пора было
зрителям определяться в своем отношении к героям. К мужу
– неоднозначно. Его шея чуть длинновата, из-за чего он порой кажется похожим на солидное драповое пальто, у которого отодрали воротник. Это обстоятельство дополнительно
понижает уровень сочувствия к нему зрительниц женского
пола. Любовник – напротив, пока был жив, был хорош собою.
Некоторые женатые мужчины в зале даже в темноте – сама
объективность (гибель любовника жены – все же слишком
суровое наказание в «Тамошних» странах, где давно отменена смертная казнь). Лишь в кончиках грубоватых мужских
губ затаилось отражение чувства, похожего на смирение
перед неприятно выглядящей справедливостью. У неверной жены – очень красивые брови вразлет и чудной длины
ноги, ими невозможно не любоваться во время изнасилования. Этот эффект явно провоцируется ракурсом съемки
и задавшей его режиссерской мыслью. И ноги, и брови, и
другие особенности делают героиню в принципе желанной
для любого мужчины в зале, к чему их подруги и жены относятся снисходительно, так как привыкли к тому, что любой
стоящий фильм должен считаться с мужскими инстинктами и
даже делать им поблажки. В фильме дети – довольно обычные. Фильм не рассчитывает привлечь интерес явных и латентных педофилов, экономический удельный вес которых
недостаточно существен в среднестатистическом кинозале,
чтобы приниматься в расчет при написании сценария и режиссуре.
<br>&nbsp;&nbsp; Следующие 20 минут фильма посвящены возникновению
и развитию ненависти матери к ребенку (мальчику) – плоду насилия. Когда в вертолетной катастрофе теряет жизнь и
отец детей, становится ясно, что мать собирается устроить
гибель в горах своего к тому времени пятилетнего сына, которого, компенсируя ненависть к нему матери, опекает и отчаянно любит старшая сестра.
И здесь ехидным Пирующим почудился плагиат. Все та же
Блинда пересказала Жующим содержание рассказа Сомерсета Моэма «Непокоренная», в котором французская девушка утопила в ручье новорожденный плод, результат изнасилования ее немецким солдатом. Но тут мнения разделились.
Дама без бровей и с подвижным ртом не согласилась. Так
каждое кинематографическое рождение позднего ребенка и
каждое убийство брата придется считать плагиатом библейских историй, сказала она. Ее поддержал Бруталюк, упрямо
наклонив голову.
<br>&nbsp;&nbsp; Наконец, матери, тренирующей своих детей на скалах,
удается сделать так, чтобы мальчик сорвался. Но он не гибнет, потому что обрывок перетертой его матерью веревки попал в трещину скалы, притормозив падение, и мальчик успел
ухватиться за выступ и нашарить опору сначала одной, а затем и другой ногой. (В этих сценах на скалах обильно и с толком эксплуатируются и красота самих скал, и напряженная
динамика человеческих тел. У Голливуда нет и никогда не
будет соперников в таких вещах.) Мать уходит за помощью,
полагая, что рука ребенка ослабнет и не выдержит напряжения и он рано или поздно сорвется. Но на помощь ему
приходит сестра. Добравшись к нему сверху, она начинает
парный спуск с братом по скале с одной только веревкой,
без крючьев, которые все остались у матери. Несколько минут тоже превосходно снятого спуска с неполной страховкой
двух детей составляют один из самых напряженных и волнующих эпизодов фильма. Во все время спуска мальчик твердит сестре, что она зря спасает его, которого не любит мать.
Сестра не отвечает, но ее сверхчеловеческие усилия служат
ответом брату.
<br>&nbsp;&nbsp; Вскоре становится ясно, что за несколько метров до спасения мальчику недостанет роста, чтобы закончить спуск, и
его сестра спускается одна, но, увы, – в соседнюю низину.
Теперь она должна обежать отрог, чтобы оказаться внизу под
отвесной скалой и принять прыжок мальчика. Почти десять
минут задыхающегося бега девочки сняты блестяще. Силы
ее брата на исходе, когда появляется сестра. Он прыгает, и
она смягчает его падение. В кинозале в это время нет «плохих» зрителей, есть только «хорошие». В этот момент Распорядитель Столов имеет полное право гордиться сходством
своих чад с их Создателем.
Вскоре появляется мать, чтобы забрать тело погибшего,
по ее расчетам, сына. Увидев ее, мальчик кидается к обрыву,
но сестра удерживает его. Финальная, снятая крупным планом сцена этой горной мелодрамы показывает обнявшихся
детей и глядящую на них мать. Слышен звук вертолета спасателей, вызванного матерью. Но к его жужжанию примешивается другой звук. Все трое поднимают головы и видят сходящую на них снежную лавину.
<br>&nbsp;&nbsp; Таков фильм, о котором господин Гликсман сказал, что
какова жизнь, таково и искусство.
<br>&nbsp;&nbsp; За столом эта троица продолжает вести себя в духе сценария: сестра подкладывает мальчику еду на тарелку, учит
его хорошим манерам. Мать, обожающая девочку, смотрит
на них всегда из-за дальней стороны стола. Мальчик часто
плачет, но никогда не плачет сестра, прижимая его голову к
своей тоже детской еще груди. И тогда, только тогда наполняются старческими слезами глаза Распорядителя Столов.

<br>
<br>
<center>
<h2>2</h2>
</center>
<p ALIGN=JUSTIFY>

&nbsp;&nbsp; Сегодня первое дежурство недавно умершего Джеймса
Бруталюка, из-за каких-то организационных неполадок временно посаженного за один стол со староумершими, но так и
оставленного там, чтобы не травмировать его дополнительной сменой обстановки. Шашлыки ему удались, но рис переварен, овощи нарезаны слишком крупно. К тому же он уловил
взгляд Блинды на свои ногти, под которыми действительно
не совсем чисто. В нем понемногу нарастает ярость, которая
никуда не делась со смертью. Он держит бычью голову так,
будто она способна существовать отдельно от тела. Понимая, что претензии к нему справедливы, Бруталюк ищет лазейки, чтобы взорваться. Не находя таковой, он вспыхивает,
но не во всю мощь, а как будто по частям шипит и загорается
заключенный в нем порох. Он находит способ, как придать
мелким вспышкам значение, которое соответствовало бы
всей его внушительной фигуре с мощной головой. Он нападает не на Жующих, а на самого Распорядителя Столов и
установленные им порядки.
<br>&nbsp;&nbsp; - Я не повар, – говорит он якобы сдержанно, – я механик.
Я знаю, как режут металл, а не овощи. И я не мясник.
<br>&nbsp;&nbsp; Распорядитель Столов не отвечает ему, понимая психологические трудности акклиматизации нового переселенца.
Бруталюку же понятно, что его заносит, что он уже не остановится, как не умел останавливаться в подобных ситуациях
при жизни. Это почувствовали и Пирующие. Слово «аннигиляция» было у всех на уме.
<br>&nbsp;&nbsp; Когда Бруталюк сказал, что он не мясник, взгляды Пирующих потянуло к тазу с Мясом. Обычно ангелы под руководством Распорядителя Столов осуществляли косметическую
сборку попавших в тяжелые переплеты, например сгоревших
заживо или раздавленных в автомобильных катастрофах, но
этого бывшего человека, вернее то, что от него осталось после устроенного им взрыва, Распорядитель Столов уложил в
пластмассовый таз и так усадил к столу. Таз был поставлен
на стул, и седая дама, посвятившая жизнь поискам причин,
толкающих этих несчастных на отчаянные поступки, определена была Распорядителем Столов кормить инвалида супами через воронку. Другие старались не наблюдать за сценой
кормления, но иногда скашивали глаза, глядя скорее на руки
седой дамы.
<br>&nbsp;&nbsp; - Пор-рядочки, – якобы сдерживая себя, сказал Бруталюк,
и руки его дрожали, – телевизора обыкновенного и то нет.
<br>&nbsp;&nbsp; Дама без бровей и с быстрым ртом прыснула в кулачок.
Все за столом заулыбались, и Бруталюк начал успокаиваться.
<br>&nbsp;&nbsp; - Непереносимость достижений земного технического
прогресса в Застолье – чушь, – шепнул господин Гликсман
сидевшей сегодня рядом с ним Блинде, пока за столом царил легкий шумок обсуждения только что окончившегося
скандала.
<br>&nbsp;&nbsp; Она сделала удивленное лицо.
<br>&nbsp;&nbsp; - Он задумал однажды эту вечную пирушку, – поясняет
господин Гликсман, – и упрямится, защищая ее целесообразность и ценность для мертвых, но в рамках такого времяпрепровождения как можно развить здесь хотя бы то же
телевидение? Мы ведь не глупцы – видим: в Застолье легко доставляют готовую земную продукцию, благодаря чему
у нас есть этот стол, пластмассовые ложки, ножи и вилки,
довольно приличные стулья, посуда, продукты, наконец. Не
ангелы же производят и выращивают все это, – засмеялся
господин Гликсман, – но всего того, что требует активной человеческой деятельности на местах, здесь быть не может.
<br>&nbsp;&nbsp; Блинда согласно, но без особого чувства кивнула. Этот
господин Гликсман «Там», видимо, был инженером или
бухгалтером, решает она, не испытывая острого желания
ознакомиться с тошнотворными подробностями его жизни,
работы или с его доморощенной философией. Она думает,
что он был инженером или бухгалтером, потому что он явно
старается не оставлять в разговоре и в своих рассуждениях
невыметенных углов, в то время как ее интуиция женщины с
легкостью представляет эти углы без того, чтобы соваться в
них, а ее живой ум пусть и умершей, но все же женщины не
находит в них ничего любопытного.
<br>&nbsp;&nbsp; На следующий день кресло Бруталюка не пустует. Он сам
и восседает в нем, как ни в чем не бывало. Отсутствует мальчик. Его сестра – в неистовстве, она швырнула в Распорядителя Столов тарелкой, но попала в железные прутья лестничных перил. Пока ее пытались удерживать, мать жестами,
мимикой, просительными взглядами поторапливала Пирующих, чтобы они передали от нее через весь стол котлетку и
прикрыли ее гарниром в тарелке. Распорядитель Столов по
своему обыкновению не представил никаких объяснений.
<br>&nbsp;&nbsp; Никто из Пирующих не знает, в чем заключается аннигиляция. Слово пугает умерших. Соблюдение правил хорошего
тона в Застолье предполагает не упоминать об аннигиляции,
а еще лучше – о ней и не думать.

<br>
<br>
<center>
<h2>3</h2>
</center>
<p ALIGN=JUSTIFY>

&nbsp;&nbsp; Даме без бровей и с быстрым ртом показалось, что она
заметила слабинку в характере господина Гликсмана, и теперь она проявляет настойчивость – подкладывает ему гречку, видимо обратив внимание на его быстрый и якобы замаскированный, но прицельный взгляд, направленный на судок
с крышкой. Этого ей недостаточно, и она интересуется, нравится ли господину Гликсману эта еда. Ведь это она сегодня
дежурная и приготовила гречку так, как, запомнилось ей, готовили это блюдо в семье их соседей по лестничной площадке, к которым она в детстве приходила играть со сверстником
(где он сейчас?), худым, узкокостным мальчиком с темными
глазами. В отваренную гречку добавляли не сливочного масла, а очень небольшое количество растопленного гусиного
смальца, немножко гусиных шкварок и жареного лука. Господин Гликсман сочетает вежливость с осторожностью. Он хвалит гречку, способ ее приготовления, но не смотрит в глаза
без бровей. Он выдерживает благодарную паузу и затевает
разговор с Бруталюком. Для дамы без бровей и с быстрым
ртом это должно, по его расчету, послужить достаточным сигналом не продолжать в том же духе. Тем не менее господин
Гликсман продолжает ощущать на себе ее взгляд. Никто за
столом, кажется, не замечает этих маневров, кроме Блинды,
иногда бросающей в их сторону взгляды, в которых легкий,
как молочная пенка, налет презрительности.
<br>&nbsp;&nbsp; Положение облегчает Бруталюк. Выпив несколько рюмок
водки, он неожиданно для всех теряет свою угрюмую бирюковатость и разражается целой серией шуток и анекдотов.
Эта перемена так неожиданна и забавна для Пирующих,
успевших составить мнение о Бруталюке как о грубияне, что
теперь каждый старается подыграть ему. Господин Гликсман
подхватывает на вилку половину помидора, оставшуюся от
вчерашнего дежурства Бруталюка не разрезанной на более
мелкие части, и утверждает, что эта помидорная глыба похожа на самого Бруталюка. Всем так хочется продолжить веселье, что они разражаются хохотом по поводу шутки, в которую не было вложено слишком много труда, и сам Бруталюк
улыбается во всю ширину рта с красивыми полными губами.
<br>&nbsp;&nbsp; С лестницы, перегнувшись через перила, за происходящим наблюдает Распорядитель Столов. Он явно рад внезапно вспыхнувшему веселью, хотя все из принципа не признают его участия в сцене, будто он уборщица в театре, застрявшая с ведром и шваброй посмотреть, как расшалились
актеры.
<br>&nbsp;&nbsp; Любое веселье когда-нибудь исчерпывает свой заряд.
Кто-то снижает громкость смеха, кто-то смеется реже. Улыбка на лице господина Гликсмана продолжает оставаться точно такой же, но глаза уже готовы к имеющему вот-вот установиться спокойствию. Девочка, которая не улыбалась во все
время, пока бушевал приступ веселья, все же смотрела, не
отрываясь, на Бруталюка, а ее мать смотрела на девочку,
торопясь насладиться ее интересом, будто где-то на земле
выдался теплый солнечный день посреди холодной земной
весны и, по крайней мере в самый полдень, можно попробовать переодеться в пляжный костюм и, заклиная ветер затихнуть, подставить спину под лучи, вздрагивая от прохлады при
каждом даже самом легком движении воздуха, который тут
же сдувает тончайшую прозрачную оболочку тепла с тела.
Ассоциации из земной жизни. Пирующим лучше держать их
подальше от себя, чтобы не разрыдаться.
<br>&nbsp;&nbsp; Но вот веселье затихает, и просыпается аппетит, о котором как-то забыли под шумок. Скребут ножи и вилки, и вчерашний, крупно нарезанный Бруталюком салат (потому не
слишком увядший) расходится на ура. Попытка господина
Гликсмана пошутить, будто этот салат добыт отбойным молотком в овощной шахте, встречается благосклонно, но смеха уже не вызывает. Распорядитель Столов покидает лестницу и уходит к себе в кабинет.

<br>
<br>
<center>
<h2>4</h2>
</center>
<p ALIGN=JUSTIFY>

&nbsp;&nbsp; Иногда для Пирующих устраиваются экскурсии к другим
столам. Это устроено как в земном кино, а не как в земных
зоопарках, где звери только делают вид, будто не замечают
посетителей. Посещаемые здесь действительно никак не реагируют на незримых для них гостей, даже если последние
отпускают по их адресу едкие замечания.
<br>&nbsp;&nbsp; Особой популярностью у экскурсантов пользуется стол
с Гитлером. Земные знаменитости – знаменитости и в Застолье. Особенно если связанные с ними ассоциации возвращают Пирующим острое воспоминание детского земного
страха и любопытства, когда, к примеру, зажав руки между
коленками и даже придвинув ладони повыше к паху, они наблюдали за тем, как взрослые колют во дворе опрокинутую
на спину свинью (мы все – свиньи, заколотые Распорядителем Столов, пошутил Бруталюк).
<br>&nbsp;&nbsp; Гитлер посажен за стол с евреями. Совершенное Гитлером потеряло для них прежнюю остроту – в конечном итоге
они все здесь, где рано или поздно окажутся все живущие.
Несколькими годами раньше, несколькими годами позже, какая, в конце концов, разница в сравнении с вечностью? Даже
наоборот, кому-то из них сохранена таким образом вечная молодость. Вопрос о возрасте умерших особенно мучителен для
живущих, ведь, с одной стороны, им хочется прожить как можно дольше, а с другой стороны, они не могут не понимать, что
на так называемом «том свете» вряд ли кто-то станет бросать
кости, чтобы определить, к какому возрасту их вернуть. Особенно повезло погибшим целыми семьями. Они так и сидят
за одним столом, сохраняя привычную субординацию возрастов и семейных ролей. Это жертвы цунами, раздавленные в
землетрясениях, погибшие в этнических чистках. Наоборот,
умершие в разное время супруги оказываются чрезвычайно
разочарованными Застольем. Мужчина, умерший в расцвете
лет, может увидеть во время экскурсии свою жену, усохшую
старушку. Метания души, разочарование, жалость привычно
отмечает в этом случае Распорядитель Столов на его лице.
Именно по этой причине он не занимается воссоединением
семей в Застолье. Кому повезло, тому повезло. Он рассаживает умерших по дате кончины, что создает между ними некую новую общность. «Со смертью он только добавил проблем» – это было сказано в Застолье не вчера. Неожиданностью развал семей оказывается только для вновь умерших.
Старомертвые об этом ничего не говорят, а лишь пожимают
плечами: «Только это?» Распорядитель Столов, замечая эти
ужимки, хмурится, делая попытку возразить, но в итоге только
машет рукой и удаляется к себе.
<br>&nbsp;&nbsp; Гитлер все время плачет, потому что евреи смеются над
его любовью к вареным яйцам. «Ну ведь правда, – говорят
они, – можно еще раз умереть, теперь уже со смеху, глядя,
как шевелятся его усы, когда он запихивает яйцо в рот».
И правда, пока Гитлер старается изо всех сил произвести
как можно меньше шума, разбивая скорлупу яйца, все сдерживаются. Тем более сильный взрыв хохота поднимается
над столом, когда он незаметно, глядя в сторону, осторожно
кладет яйцо в рот. Усы его снова топорщатся, а из глаз по
щекам вскоре начинают течь слезы, отчего евреи за столом
икают, давятся пищей, сбрасывают ее изо рта в салфетку, а
другой салфеткой отирают собственные слезы.
<br>&nbsp;&nbsp; К Гитлеру тянутся стаканы с красным томатным соком,
рваные куски красных мандаринов и розоватых грейпфрутов, бокалы с красным вином, алый гранатовый сок.
<br>&nbsp;&nbsp; - Запей, Адольф!
<br>&nbsp;&nbsp; - Вот, возьмите, господин Гитлер!
<br>&nbsp;&nbsp; - Протолкни, Дольфеле!
<br>&nbsp;&nbsp; Гитлер смущенно благодарит евреев. Он не умеет быть
невежливым при таком близком общении.

<br>
<br>
<center>
<h2>5</h2>
</center>
<p ALIGN=JUSTIFY>

&nbsp;&nbsp; Довольно быстро Блинда установила, что именно раздражает ее в Бруталюке, – его пиджак. При львиной голове и
мощном торсе на Бруталюке пиджак из темно-серой тонкой,
не костюмной ткани. Хуже того, у пиджака – совершенно неуместный третий карманный клапан: помимо клапанов больших боковых карманов еще один «красуется» на маленьком
левом нагрудном кармашке, уж лучше бы из него торчал
угол носового платка или цветок, оставшийся там на память
о гульбе на деревенской свадьбе. Такой оскорбительный
пиджак, пожалуй, могла купить неверному мужу туповатая,
вечно разъяренная супруга. Пиджак Бруталюка рождает в
голове Блинды грустные мысли. Мы здесь, думает она, обречены вечно восседать в одной и той же одежде, а там не
знают, что делать с оставшимися от нас вещами. Какое-то
время они висят на своих местах. Не успевшие попасть в
очередную недельную стирку мужские рубашки хранят крупные продольные складки от ремня. Если речь идет о женщине, то их блузки на тех же местах мелко скомканы узким
поясом юбки, в платьях на вешалках ощущается вокзальное
настроение, преимущественно усталость. Но вот продана
квартира, в которой новый владелец обнаруживает «забытый» багаж. Он звонит несколько раз наследникам умершего,
выслушивает несколько неопределенных обещаний забрать
чемоданы, наконец, понимает, в чем дело, что у этого багажа
нет адреса назначения, и, чертыхаясь, выносит его вечером
накануне оговоренного муниципальной службой дня недели вместе с перевезенным по ошибке собственным старым
стулом с засаленным сиденьем на улицу. Утром следующего
дня, обнаружив, что тротуар уже очищен, он отмечает удовлетворительную работу муниципалитета. Если бы ангелы
не были так ленивы, самое время было бы ночью незаметно
подхватить эти чемоданы за ручки и переправить сюда. Никто бы ничего не заметил и не заподозрил.

<br><br><i><center>
По той же дороге, чрез эту же местность<br>
Шло несколько ангелов в гуще толпы.<br>
Незримыми делала их бестелесность,<br>
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
<br><br></i></center>
<p ALIGN=JUSTIFY>

<br>&nbsp;&nbsp; Вспомнив это четверостишие, Блинда произносит короткое «ха!» – на асфальте или каменной мостовой и отпечатка
стопы не осталось бы. Ленивые твари, злится она на ангелов,
ротозействовать вместе с толпой таких же бездельников, конечно, проще, чем перетаскивать чемоданы с нашим имуществом. И хотела бы я посмотреть на толпу, обнаруживающую
рядом с собой появление отпечатков стоп невидимых призраков. Вера и поэзия людей начинаются с готовности дурачить себя, делает вывод Блинда. Как и земная любовь, думает она и не улыбается неожиданному довеску мысли.
<br>&nbsp;&nbsp; Бруталюк не выглядит грустным оттого, что смерть разлучила его со своей половиной, тем более что умер-то он.
Жена натерла достаточно мозолей в его душе, чтобы он позволил обычным сантиментам Застолья овладеть собой.
Перепады его настроения – земного происхождения. Его солидная внешность там, в жизни, постоянно оказывалась в
вопиющем противоречии со всеми прочими атрибутами его
существования, начиная именно с брака. И всегда на его пути
оказывался кто-то настойчивый и щуплый или, наоборот, неторопливый и толстенький, который имел право предъявить
(и предъявлял) ему свои претензии. Это тем более раздражало его, что дома ждала его ревнивая и глупая баба, на
которой он женился так же внезапно, как внезапно начинал
дерзить быстрому и щуплому или маленькому и толстенькому, несмотря на сознаваемую им собственную неправоту.
<br>&nbsp;&nbsp; На окружающих его Пирующих Бруталюк смотрит порой исподлобья – они значительно опередили его и теперь
имеют досадное право на снисходительность к новичку. Как
всегда, когда в нем зреет протест, он начинает багроветь. Но,
понимая, что в случае, если его несогласие с таким положением найдет выход, они выступят против него единым фронтом, Бруталюк багровеет еще больше и молчит. Теперь он
вглядывается в окружающих. Дама без бровей и с быстрым
ртом, пожалуй, более других вызывает его расположение,
напоминая жену. Другая бывшая женщина, Блинда, – явно
из тех, кто в случае каких-то его претензий сумеет отбрить
таким изысканным образом и такими отточенными словами,
каких ему самому не придумать. Молча глядящий на него из
своего таза Мясо вызывает его сочувствие. Виртуальность
матери с девочкой накладывает на их нынешнее, казалось
бы, вполне равноправное с бывшими людьми положение некоторую печать нереальности. Седая дама с воронкой, кормилица Мяса, вообще не вызывает у него никаких чувств, а
вот задумчивый господин Гликсман, который сейчас исследует большой палец левой руки и немного кривится – он недавно очищал апельсин от кожуры, и вот крепление ногтя
и подушечки пальца стало болезненным и чуть щиплет от
кислоты фруктового сока, - так вот он, этот господин Гликсман, похоже, как раз принадлежит к разряду маленьких и
толстеньких, всегда имевших над ним какое-то преимущество «Там». Бруталюк бессознательно и потому довольно
шумно кряхтит, взглянув на господина Гликсмана, но тут же
рождается в нем унылое предчувствие, что и здесь, сейчас
ему придется уступить, хотя непонятно, в чем здесь вообще
может выражаться уступка.

<br>
<br>
<center>
<h2>6</h2>
</center>
<p ALIGN=JUSTIFY>

&nbsp;&nbsp; После того как он впервые упал в обморок на кафельный
пол в ванной комнате, когда тошнота, внезапно забурлив в
желудке, быстро добралась до горла и готова была выплеснуться наружу (как оказалось, всего лишь от обезвоживания), живущий одиноко господин Гликсман стал особенно
заботиться о том, чтобы возможная внезапная смерть застала его в приличном виде. Одежда, предварительно отобранная, уже ждала его по выходе из душевой. На поверхности
широкой кровати были заранее разложены и расправлены
предметы его облачения, будто хирургические инструменты.
Он избегал домашних халатов. Пожилой мужчина, лежащий
на полу с отлетевшими тапочками, в халате, с разбросанными полами и волосатыми ногами, по его мнению, являл
собой не слишком приятное зрелище. В идеале он представлял себя умершим в темном пиджаке, светлых брюках
и шейном платке в разрезе высокого воротника дорогой белой (бледно-голубой) рубашки. Он никогда в жизни не носил
шейных платков, но эта несвойственная ему деталь одежды
помогала довершить построение момента смерти, внося в
нее торжественность. В этой мечте он представлял себя худощавым, хотя таковым давно уже не был. Он до того дошел, что однажды поймал себя на явной странности – он
осторожнее всего вел машину не тогда, когда в ней находилась его двухлетняя внучка, его любовь, а тогда, когда был
один и вез пробирки с калом на анализ наличия в нем крови,
опасаясь, что в случае тяжелой автомобильной аварии его
вещи будут отданы детям, они наткнутся на эти пробирки, и
это будет их последняя встреча с отцом в его материальном
воплощении.
<br>&nbsp;&nbsp; Взаимный скепсис, который читали в глазах друг друга Господин Гликсман и Распорядитель Столов, не раз вызывал у
последнего озорное желание, его так и подмывало рассказать
господину Гликсману то, чего он не мог ни знать, ни помнить,
– что он умер в преддверии лета на унитазе, был скрючен на
полу между шкафчиком и перевернутым лебедем унитаза, с
которого сполз, умирая, на нем были только спущенные трусы, а белое сиденье было испачкано калом. В раздражении
Распорядителю Столов хотелось также напомнить господину
Гликсману, как он посылал сам себе письма по электронной
почте, как вздрагивал, когда мертвое Inbox сменялось живым
и трепещущим Inbox(1), а на стопку увядших прочитанных сообщений ложилась новая светлая строка, выделенная жирным шрифтом, – луч, надежда, неизведанность. (Господин
Гликсман о своем компьютере вспоминает с гордостью: кто
бы ни стал копаться в нем после его смерти, не сможет найти
там ничего предосудительного. В сомнительные сайты он не
заглядывал, чужой секс действовал на него так же, как запах
чужого пота, в истории его Интернет-соединений не обнаружится и близко ничего подобного. Вход в электронную почту
остался без пароля для удобства и быстроты пользования, но
и там кроме входящего мусора с предложениями об удлинении члена и дешевой «Виагры» ничего пикантного или сокровенного обнаружить не удастся. Директория фотографий не
заполнена фотомусором, остающимся обычно от посещения
европейских столиц, – только несколько фотографий жены в
разных возрастах, удачный парный портрет родителей, несколько семейных фотографий и одна производственная,
уцелевшая благодаря тому, что на ней весь трудовой коллектив, сидя за длинным деревянным столом в парке, смотрит
в объектив, а господин Гликсман увлеченно ест, подцепив на
вилку что-то темное, видимо мясо, тушенное с черносливом.
В отношении фотографий господин Гликсман к концу жизни
стал радикален: он утверждал, что если уж фотографировать
и хранить фотографии, то только портреты людей и только
крупным планом, ведь в отличие от природы и европейских
столиц никто из них никогда уже не будет таким же. А на групповых фотографиях люди мельчают.)
<br>&nbsp;&nbsp; «Пусть еще вспомнит, – продолжает сердиться Распорядитель Столов, – как бросался он в ту пору перед смертью
на звонки к сотовому телефону».
<br>&nbsp;&nbsp; - Здравствуйте, господин Гликсман!
<br>&nbsp;&nbsp; - Здравствуйте. – (Кто бы это мог быть?)
<br>&nbsp;&nbsp; - Это магнитофонное сообщение. Компания сотовой связи поздравляет вас с наступающим праздником и предоставляет вам по этому поводу право на десять бесплатных сообщений.
<br>&nbsp;&nbsp; Или:
<br>&nbsp;&nbsp; - Здравствуйте, господин Гликсман! Вам посчастливилось, вы – один из ста случайно выбранных компьютером
претендентов для проведения рекламной кампании спортлото. Каждый месяц триста восемьдесят карточек вы приобретете всего за тридцать процентов их стоимости в киосках,
– по крайней мере, на другом конце провода живой женский
голос. «Не старше тридцати, пожалуй – намного моложе», –
оценивает господин Гликсман.
<br>&nbsp;&nbsp; - Я мало понимаю в спорте, раз в четыре года я смотрю
последние три матча чемпионата мира по футболу.
<br>&nbsp;&nbsp; - Это не имеет значения, карточки за вас будут заполнять
специалисты. В случае выигрыша значительной суммы вы
готовы сфотографироваться для нашего рекламного бюллетеня?
<br>&nbsp;&nbsp; - М-м-м, наверное, нет.
<br>&nbsp;&nbsp; - Почему?
<br>&nbsp;&nbsp; - Даже очень усталый, например после перелета из Америки, в зеркале я выгляжу лучше, чем на фотографиях. – Господин Гликсман, ожидая ответа девушки, успел задуматься.
«Зависит от освещения, – подумал он, – пожалуй, лучше,
когда источник света находится позади. Тогда чуть затемненное лицо выглядит в сумерках загадочнее и значительнее».
<br>&nbsp;&nbsp; И т. д. и т. п. Через пару минут уговоров господин Гликсман
спохватывается, что, уже решив отказаться, он не должен отнимать у девушки слишком много времени.
<br>&nbsp;&nbsp; - Спасибо, я думаю, мне это не подходит, – говорит он
самым вежливым и благожелательным тоном, припасенным
для таких бесед, и его сожаление о заканчивающемся разговоре, кажется, ощущается на другом конце телефонной
линии.
<br>&nbsp;&nbsp; - Извините, – говорит девушка.
<br>&nbsp;&nbsp; - Спасибо, – еще раз благодарит господин Гликсман.
<br>&nbsp;&nbsp; - Ты задумывался обо мне в ту пору? – спросил как-то
господина Гликсмана Распорядитель Столов.
<br>&nbsp;&nbsp; - У меня всегда была возможность смешать виски с ликером, а потом запить очень холодным пивом, – ответил Гликсман, которого не стоит именовать господином, когда он беседует с Распорядителем Столов.
<br>&nbsp;&nbsp; Однажды, когда один из таких звонков застал господина Гликсмана на унитазе (а не в своем саду, куда он один
раз в показавшуюся ему особенно хорошей погоду вышел
поиграть с компьютером в шахматы), Распорядитель Столов
пожалел его и послал Повестку о Немедленном Призыве в
Застолье. У него не было в то утро времени ждать, пока господин Гликсман наденет светлые брюки, белую рубашку,
темный пиджак и догадается, что сегодня ему следует повязать шейный платок.
<br>&nbsp;&nbsp; Господин Гликсман хорошо помнил сам этот день – один
из многих волшебных дней, когда ярко светившее за окном
солнце твердо обещало, что для него (для солнца) нет ничего скрытого, зловещего или темного, что не может быть освещено и вытащено на свет для спокойного обозрения, когда
нежнейшее дуновение воздуха приносило едва ощутимый
манящий аромат прогретой, ни в чем не нуждающейся природы. Ему не хотелось выходить из комнат в сад. Если бы
он все же вышел, очень скоро почувствовал бы, что не знает, куда себя девать, что потерял власть над этим светлым
раем, обратившись в его деталь, не самую лучшую, как ему
казалось. Он боялся переизбытка блаженства, даримого щедрой природой, когда она находится в таком блеске, опасался неумения справляться с этим изобилием. Внутри же дома
наружный рай был потенциальным, его можно было легко
касаться, вбирать малыми порциями. Господин Гликсман
чувствовал себя в этот (тот) день совершенно счастливым
и даже забросил свои обычные сомнения в том, удастся ли
ему держать себя подобающим образом, если он узнает о
предстоящей смерти заблаговременно.
<br>&nbsp;&nbsp; Распорядитель Столов жалеет его и теперь, выполняя его
просьбу не приводить пока к их столу на экскурсию умершую
намного раньше жену господина Гликсмана (с той поры в его
желании жить стали появляться перерывы, оно (желание
жить) лысело, как обыкновенная мужская голова). Господину
Гликсману не хотелось, чтобы жена увидела его состарившимся. Уже трижды позволено было ему самому увидеть
жену, весело беседующую за своим столом. Все три раза
ему казалось, что с присущей ей чуткостью она улавливала
чье-то невидимое присутствие, замолкала и, собравшись,
пыталась понять, откуда тянутся к ней неосязаемые нити.
Когда-нибудь она все же заподозрит, что он тоже мертв –
ведь не может же он жить вечно, течение земного времени
ощущается в Застолье. Обнаружив, что он намного моложе,
чем он должен выглядеть по ее расчетам, она, возможно, обрадуется и поймет, что эта затяжка была приготовленным ей
сюрпризом.
<br>&nbsp;&nbsp; Почти каждому из Пирующих случается сыто вздремнуть
за столом. Задремавшему господину Гликсману снится его
жена. Хотя в жизни ей никогда не случалось заснуть, положив голову ему на колени, именно такой снится она ему
в этот раз. Он осторожно отводит прядь с ее виска, в очередной раз восхищаясь грандиозностью новизны, которую
способно произвести такое мизерное действо во внешности
женщины. Он несколько раз при жизни признавался жене,
что без косметики она нравится ему даже больше. Она, хмурясь, подходила к зеркалу. Губы казались ей тускловатыми, а
нанесенная и зафиксированная легким движением губ помада уже требовала подвести глаза и зачернить ресницы. Проделав это, она строго оборачивалась к господину Гликсману,
готовая к насмешкам над своей консервативностью.
<br>&nbsp;&nbsp; Господин Гликсман, выходя из дремы, понимает, что на
его лице – счастливая улыбка, такая неуместная здесь, сейчас, за этим столом, и он сначала пытается замаскировать
ее какой-нибудь другой мимической маской, но тут же понимает, что сразу со сна он не сумеет этого сделать, и открывает глаза. Он ловит на себе взгляд дамы без бровей и с
быстрым ртом, который, как ему кажется, слизывает и проглатывает его сон и его улыбку. Другие «бывшие», сидящие
за столом, делают вид, что ничего не замечают, или действительно не видят ничего особенного в том, что умерший господин Гликсман улыбается во сне. Впрочем, он не всегда
улыбается. Его лицо становится пытливо-задумчивым, когда
в голову ему, например, приходит ни с того ни с сего мысль
о том, что выражение «мужчина спит с женщиной» может
быть истолковано и совершенно буквально. Ему представляется промозглый, холодный и сумрачный выходной день,
послеобеденное время. Эти мужчина и женщина в одежде
забираются в постель поверх простыней под теплое одеяло.
Они слышат дыхание друг друга, и дневной свет не мешает
им заснуть под постоянный барабанящий обвал дождевых
капель.
<br>&nbsp;&nbsp; Жизнь с одной и той же женщиной в течение многих лет и
здесь, в Застолье, а может быть, теперь даже больше, чем
в жизни, представляется господину Гликсману благом. Ведь
чем больше проходит времени, тем большую обратную глубину набирают отношения двух близких друг другу людей.
Мечта, опрокинутая в прошлое, – так характеризует господин
Гликсман свое нынешнее отношение к жене. Даже тональность ее дыхания он бережно хранит во внутренней, с дополнительным замком секции сейфа своих воспоминаний.
Господин Гликсман снова улыбается, вспомнив утреннее
касание губами сквозь волосы увлажнившейся под пуховым
одеялом шеи. «Кисленькая», – шепчет он, и она пулей вылетает из постели под душ, несмотря на его протесты и смех.
«Пойдем, – тянет к большому зеркалу господин Гликсман
свою жену, продлевая свои мечты. И, отвечая на вопрос в
ее глазах, который он так ясно себе представляет, произносит: – Определим, ты красавица или только хорошенькая».
Господин Гликсман громоздит одну нежную глупость на другую, и вот уже отлынивающую от зеркала жену он называет «святой рысью». Господин Гликсман ужасно рад и своей
необыкновенной глупости, и изумлению жены. Он взахлеб
смеется и объясняет, что ее акции только растут, это ей не
индекс Дау-Джонса.
<br>&nbsp;&nbsp; Он собрал и присвоил себе огромную коллекцию привычек, рассуждений и смешных гримасок своей жены, и теперь,
в Застолье, как всякий коллекционер-фанатик, он порой перебирает свои сокровища осторожно и втайне от других, чтобы не вызвать зависть и раздражение окружающих.
Господин Гликсман возвращается к мыслям о ценности
выдержанной в погребах времени любви. В самом деле, ведь
на срезе времени, относящемся к началу их знакомства, все
мужчины по отношению к ней находились на одной и той же
стартовой линии. Вполне может быть, где-то существовал
мужчина, который подходил ей больше его. Но с течением
времени накопившаяся история их земных отношений обретает собственный вес, и тот теоретический мужчина, который
когда-то, возможно, подходил ей больше, уже должен был бы
принимать в расчет не только самого господина Гликсмана,
но и накопленный груз его семейной истории, столкнувшись
с которым он, возможно, отлетел бы, как теннисный мяч от
бетонной стены, хоть и кажется солидным и увесистым.
Бруталюк мог бы возразить господину Гликсману, что от
этого груза совместной жизни он, Бруталюк, отскочил бы и
сам. «Чем так симпатичен мне Бруталюк? – размышляет
господин Гликсман. – Должно быть тем, что не согласен с
занимаемым им местом». Он взглядывает на Бруталюка с
одобрением. Бруталюк, заметив этот его взгляд, крякнул и
уткнулся глубже в тарелку, на которой, как ни странно, была
не груда шашлыков, как следовало ожидать, а только горка
овощей, да и та – небольшая.
</font>

<br><br>
1
 | <a href="Table2.html">2</a>
 | <a href="Table3.html">3</a> | 
&nbsp;&nbsp; <a href="index.html">На главную</a>

</body>
</html>�